Немо Никто открыл глаза, ощутив в костях знакомую ломоту. Каждое утро теперь начиналось с этого — с медленного, мучительного возвращения в тело, которое давно перестало слушаться. Он был реликтом, живым анахронизмом в мире, где смерть превратилась в музейный экспонат. Остальные — те, смотревшие на него с экранов, — давно забыли, что такое боль, старение, последний вздох.
Его жизнь стала развлечением. Бесконечным спектаклем для бессмертных, наблюдавших, как угасает последний из смертных. Они называли это "Шоу Заката". Кашель, дрожащие руки, забывчивость — всё тщательно фиксировалось камерами, монетизировалось, обсуждалось в соцсетях, где у зрителей впереди была вечность.
В тот день к нему пришёл незнакомец. Молодой, с гладкой кожей и глазами, в которых не было ни морщин усталости, ни тени понимания. Журналист. Он хотел "историю". Немо посмотрел на него долгим, водянистым взглядом.
"Историю?" — проскрипел он. Голос звучал как шелест сухих листьев. — "У вас у всех истории длятся вечно. А моя... моя умещается на ладони. Как горсть песка".
И он начал рассказывать. Не для эфира, не для рейтингов. А просто потому, что впервые за долгие годы кто-то пришёл не как зритель, а как человек. Он говорил о мире, который помнил только он: о запахе дождя на асфальте, о боли первой потери, о коротком счастье, которое имело цену именно потому, что его не хватало. О том, каково это — знать, что твой завтрашний день не гарантирован. Что каждое "прощай" может оказаться последним.
Журналист слушал, и постепенно его бессмертное, спокойное лицо начало меняться. В нём проступило что-то чужое, почти забытое. Недоумение. А потом — страх. Страх перед тем, о чём рассказывал этот дряхлый, безумный старик. Перед правдой, которая была страшнее любой выдумки. Правдой о хрупкости, которая и делала когда-то каждое мгновение — единственным и неповторимым.
